Монография «Русское искусство: Евразийская концепция истории» ( главы 1-3). главная

1.1.3. Природные условия формирования русского народа. «Пейзаж русской души»

Лес долгое время был постоянной обстановкой русской жизни;  растительные формы подсказывали крестьянским умельцам нехитрые  приемы их ремесла.

Конусообразные силуэты елей, наряду с утилитарно-конструктивными причинами, влияли на формы шатровых, крытых тёсом покрытий деревянных церквей. Формы еловых и сосновых шишек, как и цветки полевых ромашек, удивительно похожи на главы крытые лемехом — тесовыми  осиновыми дощечками (рис.11).

Деревянный ковш «уточка», «курицы», или «кокóры» (словен. kokora — «кривое дерево») — концы еловых брусьев, вытесанных вместе с корневищем, которое загибается в виде крюка и поддерживает водотечник -­­- жёлоб, идущий вдоль нижнего края кровли — представляют собой типичные метонимии (греч. metonymia — «переименование»). Они являются результатом образного переосмысления природных форм (рис.12, 13).

Резное полотенце, или вéтреница, в деревянной архитектуре славян представляет собой короткую доску, прикрепляемую вертикально на стыке двух причелин (досок, обрамляющих фронтон избы) под вершиной треугольного фронтона (либо на конце причелины). Причелины и полотенце украшали сквозной резьбой, а нижний край — узором, напоминающим кисти, край полотенца. В рисунках резьбы повторяются символы, напоминающие крест, «вихревые розетки». Это солярные (солнечные) знаки (рис.14, 15).

В композиции резного убранства русской резьбы они находятся ниже резных причелин, орнамент которых символизирует «верхнее небо», или зону «небесных вод» («хляби небесные», рис.16). Причем солнце изображается трижды (утреннее, дневное и вечернее светило), а на самом полотенце часто помещали два изображения (знак летнего солнцестояния), над которыми крест — óберег, знак освящения дома [1].

Фигурное завершение князевой слеги (продольного гребня кровли) славяне образно именовали коньком — форма комля древесного ствола искусно дорабатывается топором в виде головы коня или иного животного (типичная изобразительная метонимия). Иногда коньком называют весь гребень кровли. Крытые галереи деревянных церквей красиво именовали гульбищами. Через гульбища открываются замечательные виды на русский пейзаж (рис.17).

Российские леса имели и другое значение. Историк И. Е. Забелин выразительно писал о том, что княжеские полки из-за возникавших междоусобиц отправлялись навстречу друг другу «подчас расходились, блуждали в лесах и не могли встретиться». Торговые пути пролегали лишь по рекам и то, главным образом зимой, по льду. Лес становился «многовековой обстановкой русской жизни» [2].

По определению религиозного философа Н. А. Бердяева, на протяжении всей истории русской культуры постоянно «сталкивались два элемента: дохристианская природная широта, особенный темперамент, сформировавшийся в необъятных лесных и степных просторах русской земли, языческие верования, не искорененные христианством, и православный, из Византии наследованный аскетизм и догматизм... Это сочетание обладало огромной разрушительной силой» [3].

У европейских народов культурная деятельность веками направлялась в единое формообразующее русло, что воспитывало у европейца чувство формы, потребность в организации, порядке, преемственности и регулярности жизни. Этому отчасти способствовал характер западноевропейского пейзажа: зональное деление на равнины, ограниченные горными хребтами и реками. Таков, к примеру, уникальный пейзаж Греции, в котором в крайне сжатые сроки сформировалось великое классическое искусство. Материковая Греция представляет собой ряд отделенных невысокими горными хребтами долин, каждая из которых имеет свои природные условия и неповторимый пейзаж. Этот пейзаж способствовал сохранности отдельных и вначале слабых очагов культуры от истребительных войн и опустошающего переселения кочевых народов, от каковых страдали древние цивилизации Азии. С другой стороны, небольшой полуостров с изрезанной береговой линией, множеством удобных, близко расположенных гаваней с мелкими островами, облегчал морские сообщения населявших его племен. Относительная свобода, независимость и, одновременно, необходимый информационный обмен создавали уникальный шанс, сильнейший импульс к развитию. Климат умеренно мягок, и природа плодоносна ровно настолько, чтобы энергия человека не растрачивалась полностью на борьбу за выживание, чтобы оставались силы на интеллектуальную деятельность, но и не настолько, чтобы начисто лишать эллина необходимости трудиться. Таковы же пейзажи Центральной Европы: Франции, Германии, Италии, Австрии.

«Пейзаж русской души» тревожит своей бескрайностью: степи, поля, перелески, широкие реки, за которыми опять все те же поля, степи, леса и снова поля... По меткому определению П. Я. Чаадаева, у русского человека «тысяча верст на лице» [4]. Необъятность земель наложила отпечаток на русское искусство и прежде всего на архитектуру. Первый историк русского искусства, художник И. Э. Грабарь утверждал, что Россия по преимуществу — страна зодчих. Композиции древнерусских монастырей, крепостей и городов раскинуты в пространстве с такой широтой и мощью, каковую трудно вообразить в тесноте европейского ландшафта. В то же время, отсутствие «видимых преград» послужило одной из причин недостаточного развития в России искусства скульптуры. «Дар формы у русских людей невелик» (определение Н. А. Бердяева).

Высказывалось и такое мнение: безграничность и неоформленность жизненного пространства безусловно препятствует воспитанию навыков формообразования в изобразительном искусстве, но стимулирует поэтическое мышление и романтические устремления. Отсюда замечательная русская поэзия, эпическое мышление, язык метафор и аллегорий... В этом контексте обычно вспоминают «долгие песни ямщика и скучающего Онегина» [5].

Тоска — обычный спутник русской жизни в «старое доброе время» — сопутствует праздности, а праздность — творчеству (рис.18-21). Однако безбрежная тоска порождает запустение, молодецкая удаль и физическая сила переходит не в благородное богатырство, а в разбой.  Разгулье опять порождает тоску.

[1] Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси.  -  М.: Наука, 1988.  -  С. 482—483.

[2] Забелин И.Е. История города Москвы. - М., 1905. - С. 10—11. Иван Егорович Забелин (1820—1908) — русский историк, славянофил, археолог и этнограф, исследователь «быта русского народа». Работал в Оружейной палате Московского Кремля, с 1885 г. возглавлял Исторический музей в Москве.

[3] Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. - М.: Наука, 1990. - С. 7—8. Николай Александрович Бердяев (1874—1948) — религиозный писатель. Потомственный дворянин, учился во Владимирском университете в Киеве, увлекался марксизмом. С 1922 г. Работал  в эмиграции.

[4] Петр Яковлевич Чаадаев (1794—1856) — русский мыслитель и публицист. Внук знаменитого историка Михаила Михайловича Щербатова. В 1808—1811 гг. учился в Московском университете. Участник войны 1812 г., был в Бородинском сражении и заграничных походах 1813—1814 гг. Масон. Близкий друг А. С. Пушкина и А. С. Грибоедова. В 1829—1831 гг. создал «Философические письма» (на французском языке), в которых скептически оценил историю и мировое значение России (первое письмо опубликовано в 1836 г.). Император Николай I, прочитав это произведение, поспешил объявить автора сумасшедшим.

[5] Федотов Г.П. Святые Древней Руси. - Париж, 1931. - С. 17. Бердяев Н.А. Русская идея. См.: Мыслители русского зарубежья. - СПб.: Наука, 1992.

Евгений — главное действующее лицо романа в стихах Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин» (1823—1831), герой, разочарованный в окружающей жизни. По определению В. Г. Белинского роман «Евгений Онегин», яркое произведение российской дворянской (сейчас бы мы сказали элитарной) культуры, является «энциклопедией русской жизни»,

 


Предыдущая страница | Страница 3 из 23 | Следующая страница